Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

бабка в кресле

Возвращение в Москву. Совхоз " Первое Мая".

Летом 1942 года товарищ отца  прислал маме вызов в Москву. Без вызова в поезд не пускали. Вызов был на маму, без детей. Помню, что мама меняла вино на хлеб, буханки заворачивали в ковры. ДядяГриша, видимо, написал, что в Москве голодно. Тетя Зина оставалась в Саратове. Один ковер, самый большой, продали в
Уезжали из Саратова ночью, в темноте, без огней, т.к. боялись бомбежки. Потом говорили, что наш поезд был последним, и мост той ночью разбомбили. В вагонах горели свечи, окна были завешаны. Мама меня спрятала под лавку, а Володю – в корзину. Так и ехали до Москвы. А поезд бомбили утром под Мичуринском в чистом поле. Было страшно, поезд остановился, загудел паровоз. Все выскакивали из вагонов и бежали в поле. Мы тоже выбежали, мама несла Катю, а я с Володей. Один вагон сгорел полностью, наш был целый. А после бомбежки начали стрелять в людей, самолеты летали очень низко над землей. Вот тогда я и увидела морду летчика в кабине. Снился этот кошмар очень долго, приходил при болезни и высокой температуре, страшно даже во сне. Такое не забудешь.
Под Москвой начались проверки документов, ходили военные патрули и контролеры. Детей в Москву не пускали, мама всех нас и прятала. Я весь путь пряталась то под лавками, то в туалете, то на третьей полке за вещами. Соседи видели, но не продали, молчали. Проводник тоже смолчал.
В Москву нас, естественно, не пустили, но  тот, кто послал вызов, устроил маму в совхоз «1 Мая» на Щелковском шоссе, д.Щитниково. Сейчас это примерно 1км за МКАД. Она работала в бухгалтерии. Поселили нас в бараке на втором этаже. Какая была комната – не помню, было 2 кровати, тумбочки, стол, табуретки. Удобства, как и положено, все на улице, вода в колонке. Для умывания на стене повесили рукомойник, для писанья и каканья стояло ведро, ведь дети были слишком малы для дощатого устройства с дыркой. Летом было ещё ничего, но зимой – очень холодно. Школа моя находилась в поселке при Сталинской водонапорной станции,теперь это Восточная стация,  достаточно далеко от дома. Совхоз был ягодно-овощной, с большими теплицами. В первое же лето я работала на сборе малины, а малина была и красная и желтая и белая, очень крупная и сладкая. Больше я такой и не видела. Но это мне не приснилось, Володя её вспоминал, он тоже собирал (6 лет!). Работала на поле, убирали турнепс ( очень вкусный и сочный овощ, хоть и считается кормовым), кабачки и прочую морковь. В теплицах собирали огурцы, помидоры, спаржу. На рабочем месте можно было есть, что собираешь, взять с собой – боже упаси! Но на всякие вкусные местечки попадали, наверное, свои. А ,если по правде, есть хотелось всегда и грызли все, что придется. А какой был вкусный жмых из конюшни! Вы себе не представляете, но этот вкус до сих пор в памяти. Давали его нам конюхи, грызли прямо в конюшне, выносить не разрешали ( жмых – это отжимки от семечек, когда жмут масло, смесь шелухи и сухого остатка от семени).Когда были заработаны рабочие дни, можно было получить обед в столовой. Из еды там преобладали щи из хряпы (зеленого капустного листа),  пустые на каком-то противном (думаю, конопляном или хлопковом ) масле и каша «толкан» на том же масле. Этот толкан – он так и назван толкан, что его надо было впихивать в себя - оставил отвратительное воспоминание, хуже я ничего не ела. Из чего изготовлен – до сих пор не знаю. А не есть было нельзя, дома еды практически не было. Володя и Катя были осенью устроены в детсад, их там кормили нормально.
Зимой было ещё тяжелее. Осенью приехала из Саратова т.Зина, почему-то у неё не было карточек, жила она с нами в совхозе. Где-то достали железную печку, дров не давали, а был уголь, который не горел. На мне был хворост и, вообще, что подберу. Ходила по лесу, откапывала из-под снега все, что могло гореть. Эта зима1942-43  года вспоминается с особым чувством ненависти и страха. В школе училась во вторую смену, ходить далеко, холодно, темно. И не по дороге, а лесом по тропинке. Потом, когда вспоминала это проклятое время, думала: какой же ангел-хранитель меня сберег? Ничего я не боялась, ходила одна, дралась не хуже мальчишек. Наверно, тогда, из того времени у меня появились и строптивость и упрямство, иногда превышаюшие всякие приличия, что иногда мешало в жизни.
   Хлеб по карточкам покупала в поселке, где школа; карточки и деньги у меня, а мне 12 лет, и хлеб на всю семью при мне. Боялась до смерти, а что было мне делать? А пока несешь хлеб, пах он одуряюще, и обгложешь корочки по краям. Да, а дома получишь за это по полной программе. В заморозки разрешили собрать мерзлую картошку и лук. Лук отогревали на печке, он был сладкий и немного противный, но ели. Дядя Гриша доставал рыбий жир, он был вместо масла. Но вот уж это –гадость действительно невероятная, хотя т.Зина чем-то отбивала немножко запах. Зимой я часто в школу не ходила: то болели ребята, то ездила в Москву за продуктами. Карточки были прикреплены к магазину на Малой Дмитровке и в булочной на Каляевской. В других магазинах купить ничего было нельзя, не давали: посмотрят печать на обороте карточки и - гуляй отсюда. Но на Басманной в молочной была одна тетенька, которая мне всегда давала по детским карточкам суфле и творог. Суфле это такое изобретение военных лет: жидкое, что-то из дрожжей, сладковатое и молочного цвета, чуть гуще молока. А творог был какой-то жидкий, видимо, тоже с добавками. Белого хлеба достать было очень трудно, его практически и не было, ели только черный. Все продукты приходилось буквально ловить. Ездила и ходила по всей Москве, в основном по ходу нужного трамвая,  – карточки надо было отоваривать полностью, иначе талоны пропадали. Когда шла первый раз в ОРГРЭС в 1960 году, а находился он тогда на Семеновской набережной, увидела дом, в котором находился магазин, где когда-то отстояла за шоколадом по детским карточкам. Когда вышла из толпы, авоська разрезана и шоколада нет. До этого у меня ничего не крали, а карточки и деньги не теряла. Отревелась на ступеньках и поехала домой. Вот эти ступеньки сразу и вспомнились, такая горькая память.
На Каляевской жить было нельзя, дом не отапливался, комната опечатана, стекол не было – окно было забито фанерой.Когда на Маяковской попала бомба во двор здания, где потом был ресторан "София" в нашем крыле дома вышибло все стекла, наш домуправ и забил все окна фанерой. Оставаться там было невозможно, а на Басманной все было закрыто, д.Гриша жил при институте, таким образом -- купила продукты и езжай обратно. Ездить надо было трамваем  до Семеновской, потом на другом – через Измайлово до своей конечной. Часто эти маршруты не ходили или до  круга в Измайлове, а там надо топать пешком. Это ведь  было за нынешней кольцевой. Тогда ветки метро на Электрозаводскую, Семеновскую и Измайлово ещё не было, его пустили только в 1943 году. Конечная станция трамвая была примерно в районе 5-7 Парковой улиц (теперешних), дальше шел большой лес, потом аэродром, затем осиновый лес, совхозные поля и сам совхоз. Сколько это километров – не знаю, но идти было очень долго. А часто трамваи не ходили совсем, топали пешком через всю Москву. Одна поездка напугала меня до ужаса, потом зимой ездил кто-то другой. Было очень холодно, долго стояла в очереди за суфле, помню, что был большой бидон и какой-то чайник. И ещё что-то в авоське. Домой ехала поздно вечером,  на последнем трамвае. Сошла одна на конечной и пошла в лес. Прошла его и аэродром, а в осиннике была прямая дорожка и светила луна очень ярко, как всегда при сильном морозе. Меня напугали тени, все время казалось, что за мной кто-то идет да еще под ветром осины шелестели сучьями. Я побежала, а в руках-то жидкость и тяжело. Короче, домой прибежала в диком виде и потеряла сознание, а мама уже меня и не ждала, думала, что-то случилось. Потом стала бояться темноты и вообще вечеров, несмотря на всю свою хулиганистость. Зимой т.Зина уехала на Басманную.   А нас  вскоре обворовали, сбили замки на тумбочках и унесли продукты, дома ведь никого не было.
Весной маме дали половину нового дома с огородом. Что-то посадили на огороде, но жили там очень недолго. Разрешили вернуться в Москву, перестали бояться бомбежек, самолеты до Москвы не допускали, бомбили Подмосковье. В совхозе было слышно.
Лето 1942  года запомнилось ещё таким: зачем-то надо было взять с собой в Москву Володю, обратно, по закону паскудности, пришлось идти пешком, не ходили трамваи, было жарко, и он скоро выбился из сил. Тащила его на себе, он плакал, стер ножки, ему же не было 6-лет! Сидели в лесу в Измайлове, отдыхали и как доплелись домой – не помню. И ещё: первый раз в жизни в 42 году увидели с Володей, видимо,  вертолет, один из первых, какая- то страшная конструкция из железа. Летел очень низко, вонь, грохот и непонятно что такое. Такого мы не видели никогда; на аэродроме были самолеты, да и то только У-2. Володя сильно испугался, забился под забор, плакал. Очень было непонятно и страшно, т.к. это летело очень низко прямо над головой, вдруг упадет прямо на нас.